Солдаты Отечества: История и факты. Взгляд сквозь века.

У Идрака Мирзализаде, стендап-комика из Азербайджана, который сначала с семьей перебрался в Белоруссию, а дальше — в Москву, откуда его депортировали за обидную шутку про русских, был такой симптоматичный бит: «Говорят, что все талантливые люди уезжают из России. Насколько же я неталантливый, что я приехал в Россию?»

Этот вопрос — «Зачем тебе возвращаться?» — мне задавали неоднократно друзья, когда я пытался эвакуироваться из Киева, куда попал по несчастливому совпадению. У меня нет никакого коннекта с Украиной, никакой прямой родни, но я прилетел в Киев 23 февраля. Разумеется, не для того, чтобы там воевать. В прошлой жизни я был кинокритиком, и поэтому, оставшись без работы после крупного медиаскандала с моим участием (не буду снова это пересказывать, достаточно загуглить мое имя), я поехал в Берлин на кинофестиваль, чисто развеяться, оттуда — в Данию и после этого захотел вернуться домой. Самый дешевый вариант был — через Украину, вот я и сел на тот злополучный самолет. Весь дальнейший рассказ основан на реальных событиях.

Больше трех недель я не жил, а выживал в Киеве, где для всех, кто мог узнать о моем российском загранпаспорте, я был диверсантом. Причем диверсантом-недоумком, который сам себя сдал — как из какого-нибудь старого смешного французского фильма. Шпиономания усилилась у местного населения сразу же. Когда я со своей российской карточкой бродил между разными банкоматами, пытаясь добыть хотя бы немного денег на пропитание, украинка на входе в отделение «Альфы», узнав о том, кто я, по московскому выговору, отказалась меня туда пускать: «Ничего личного, сами понимаете».

В какой-то момент в магазинах стала заканчиваться еда, а в аптеках — лекарства. Я видел родителей детей-диабетиков, которые плакали от того, что не могли найти инсулин — даже в детских поликлиниках его выдавали неохотно. Российские карточки — что банковские, что мобильные — перестали работать в первые же дни. Мне страшно было лишний раз выйти на улицу. Один раз, когда я все же, поддавшись общей панике, пошел в бомбоубежище, я выдал себя местным. И на следующий день меня пришли проверять сотрудники СБУ — надо признать, они были подчеркнуто вежливы, но все же зашли со стволами наголо в квартиру, где меня чудом вписали, проверяя, не прячу ли я там еще «русни». Затем меня задержали в метро полицейские — отобрали у меня телефон и паспорт, пока не поняли, что я совершенно бесполезен, и сказали уехать в течение 24 часов. Я спросил: «Как?» Они ответили: «Мы не знаем».

Один раз я поверил посту в фейсбуке о том, что киевские синагоги помогают эвакуироваться из города. На крыльце этого учреждения, закрытого на ключ от мародеров, меня задержали в очередной раз — целый отряд с автоматами положил меня мордой в асфальт и отвез на блокпост теробороны. Там надо мной поиздевались всласть: снова забрали телефон, писали моей матери, которая сходила с ума от страха; под прицелом и, угрожая насилием («Может, тебя пиздануть пару раз?»), заставили записать видео с украинским стягом, где я рассказываю пропагандистский бред с призывом русским матерям позвать домой сыновей — жаль, так и не выложили, сказали, вид у меня слишком жалостливый, никакой от меня пользы. Всю ночь я провел на этом блокпосту — спал на полу каптерки, подложив под себя ватные штаны жалостливого командира по фамилии Махно, общался с другими бедолагами. Кстати, только у ТРО нашелся целый мешок буханок: в магазине хлеба не было с первых же дней.

Чтобы уехать из Киева, мне потребовалось 60 часов непрерывной езды. Три часа допроса у польских пограничников — снова подчеркнуто вежливо и одновременно враждебно, с расспросами про мою родню, отношение к Путину и военной операции. Вообще первый человек, кто мне был, кажется, рад — это белорусская пограничница, она единственная, кто мне искренне улыбнулся за много недель.

Я никак не пострадал от этого путешествия физически, но очень сильно — морально. Раньше думал, что «вьетнамские флэшбеки» бывают только у тех, кто лично прошел через ад. Теперь мне каждую ночь снятся допросы — вроде не страшные, но с утра открываешь глаза в ужасе, в холодном поту.

Мало что смогло укрепить во мне укрофобию сильнее, чем поездка на Украину. За все это время я не видел ни единого трупа, ни одного разбомбленного здания — и никакой гуманитарной помощи, доступной мирному населению, да даже просто помощи, которая мне потом не аукнулась. Случайная знакомая, которая пустила меня пожить в Киеве, позже обещала сдать меня польской полиции как диверсанта. Любой мог отыграться на мне, потому что для них я был беззащитен — как очкарик для школьных хулиганов.

Это была поездка, которая заставила попрощаться со многими иллюзиями. Да, украинский национализм действительно силен: любой боец Теробороны, с которым удавалось завести разговор, провозглашал Бандеру народным героем. Да, русофобия правда стала частью украинского менталитета. Да, ТРО многие мирные жители боятся больше, чем российской армии — синагогу ведь охраняли не от русских, а от местных мародеров. И, кажется, больше всего люди боялись пьяных теробороновцев, вчерашних гражданских, которым в одночасье раздали стволы и неограниченные полномочия, — не случайно же Кличко ввел в Киеве сухой закон (как я потом узнал в электричке до Львова, частники, работавшие на ликеро-водочных предприятиях, первым делом украли с заводов побольше литров горилки и втихаря распродавали).

Я однозначно в партии мира — меня до смерти пугает насилие и агрессия, в первую очередь та, которую я с ужасом иногда обнаруживаю в своей душе. И, возможно, последний шанс для мирной жизни в Восточной Европе, который только остался, — это успех спецоперации на Украине. Украинцы заботятся о самих себе хуже, чем, к примеру, поляки — голодных беженцев они уже на вокзале встречают миской горячей еды.

Зачем я вернулся в Россию в тот же момент, когда мое поколение истерично поуезжало в Тбилиси и Ереван, где их никто особо не ждал? Потому что Москва — это, кажется, единственный город, где мне по-прежнему может быть хорошо. Меня пугали, что в России возвращенца ждет только гуманитарная катастрофа, пустые полки и страх перед завтрашним днем (хотя ко всему этому я привык, пока был в Киеве). Но все, что изменилось лично для меня, — я завел виртуальную карточку «Мир», чтобы платить в магазинах телефоном, как я привык. Польские спецслужбисты убеждали меня, что на родине никто даже не слышал о том, что в Украине идет военная спецоперация. Они не могут уложить в голове, что же на самом деле происходит с другой стороны границы.

Я гражданин Российской Федерации — столько раз мне приходилось произносить это украинцам, боясь, что я за это пострадаю. И это мой манифест. Я наконец-то не боюсь быть русским, хочу жить и работать там, где я родился. И я хочу, чтобы у всех, кто говорит со мной на одном языке, была возможность быть собой. Я хочу поддержать российских солдат — когда к ним приклеивают образ бездушных роботов-истребителей, хотя, я уверен, они гуманисты и мечтают о том же мире, о котором мечтаю я. И история рассудит меня и всех тех, кто меня ловил. Я там, где должен быть, где меня никто и не думал допрашивать, руководствуясь исключительно цветом обложки паспорта. Так победим.